Can't access home folder. Favorite is not added
Новость на главную
Document Actions
Нация формируется завтра, а не вчера
И то, что делает нынешняя власть, и то, что делали ее
предшественники, - это одна и та же попытка, обернувшись назад, сделать
вид, что заглядываешь вперед. Такое плохо получается даже у
гусей…
Третий президент Украины любил в своих телеобращениях употреблять
словосочетание «моя нация». За этим, как говорится, не стояло «ничего
личного», за исключением работы зарубежных политтехнологов. «Мой»,
«моя», моё» - по импортным трафаретам этим притяжательным местоимениям
надлежало вносить некую лирическую струю интимности в отношения лидера
и народа. До определенной степени опыт «внесения», можно сказать,
удался: народ (по крайней мере, какая-то его часть) стал воспринимать
такой поворот событий как желание гаранта произвести над ним обряд
двусмысленной инициации. Перевести его на положение крепостного,
холопа. «Ты чьих будешь, народ?» - «Я-то? Дык ясно дело - явонный…» -
народ был против таких умозрительных (им же самим, кстати, и
сочиненных) диалогов. Лингвистические коннотации (в которых, скорее
всего, переночевал Фрейд) оказались для получателей мессиджа более
важными, чем денотат, закладываемый в мессидж отправителем, а именно: в
стране есть нация.
Третий президент Украины сошел со сцены. А при четвертом «кормчем»
нашего многострадального государства его «кормчий» №1 сообщил с экрана,
что единой нации у нас не существует. Это случилось на минувшей
неделе.
«Воображаемые креолы» воображаемой семьи
Печальная констатация потонула в потоке прочих новостей -
возможно, потому, что сама по себе новостью не являлась. Многие
догадывались, что на примере Украины можно с успехом излагать курс
ментальной географии. Еще до выборов 2004 года, когда в ход пошли
трехцветные карты страны - при всей своей циничности, убогости и явном
привкусе идиосинкразии довольно наглядно изображавшие разные модели
восприятия прошлого и будущего Украины в зависимости от взглядов
обитателей регионов на самоопределение. Например, Николай Рябчук,
украинский культуролог, уже давно говорил о Днепре как символическом
фронтире между разными ментальностями. По его наблюдениям,
электоральная карта 2004 года сошлась с южными границами Речи
Посполитой и государства Богдана Хмельницкого XVII века.
Сегодня Рябчука цитируют в связи еще и с тем, что он ввел в
отечественный обиход понятие «креольского сообщества» - метафоры,
перекочевавшей на наши кручи из идейного багажа британца Бенедикта
Андерсона, чья работа «Воображаемые сообщества» (1983) считается
классикой в исследовании наций и национализма.
И концепция Андерсона, и ее интерпретация, адаптированная к
ситуации в Украине, важны для понимания того, что с нами происходит и
что с нами может произойти.
Что такое нация по Андерсону? Это некий социально-исторический
конструкт. Идея нации в Новое время стала играть ту же роль, какую в
Средние века играла христианская вера: она позволяла людям объединяться
в культурно-политические сообщества. Андерсон называет нации
воображаемыми сообществами. Потому как большинство людей, относящих
себя к той или иной нации, за всю свою жизнь никогда друг друга не
увидят. Нация не семья, где каждый знает каждого. Хотя Иоганн Готфрид
Гердер, первый, кто еще во второй половине ХVIII в. занялся
национальными проблемами, уподоблял нацию именно семье. Семье и
растению природы. «Нация, - писал он, - это такое же растение природы,
как и семья, - в ней только больше разветвлений». И назидательно
продолжал: «Поэтому ничто не противоречит в такой степени целям
правительств, как неестественное увеличение государств, как дикое
смешение различных человеческих родов под одним скипетром». (Идея о
«разумном» приращении держав у Гердера перекликается с идеями Монтескье
- о том, что размеры общества неизменно коррелируются с типом
политического режима. Для маленьких характерна республика, для
средних - монархия, для больших - деспотия.)
Однако какой бы «карликовой» ни была нация, она всегда, по мнению
Андерсона, может рассматриваться именно как воображаемое сообщество.
Указанные сообщества являются воображаемыми как нечто ограниченное и
вместе с тем суверенное. Ограниченное - потому что нация
всегда подразумевает существование других наций. Специфика ее феномена
именно в противопоставлении другим нациям. Суверенное -
потому что нации всегда стремятся к автономии. Залог этой
автономии - суверенное государство.
Кроме того, нации являются сообществом, потому что
«независимо от фактического неравенства и эксплуатации, которые в
каждой нации могут существовать, нация всегда понимается как глубокое,
горизонтальное товарищество. В конечном счете, именно это братство на
протяжении двух последних столетий дает многим миллионам людей
возможность не столько убивать, сколько добровольно умирать за такие
ограниченные продукты воображения», - утверждает Андерсон.
Главную причину распада христианской наднациональной культурной
общности Андерсон усматривает в кризисе латыни - сакрального языка,
который вплоть до XVI в. объединял интеллектуальные элиты Европы.
Решающим фактором, приведшим к вытеснению конфессионального типа
воображаемой общности национальной общностью, исследователь считает
«печатный капитализм»: распространение книгопечатания решительно
изменило ситуацию в европейских странах, создав «поле коммуникации» на
национальной основе.
Андерсон предлагает трехзвенную типологию национализма. Наряду с
«лингвистическим» национализмом (характерным для стран Центральной и
Восточной Европы, где развитие идет не от государства к нации, т. е. не
от политического единства к единству языка и культуры, а, напротив, от
нации - к государству, т. е. от культурной, прежде всего языковой,
общности к политическому единству) и «официальным» национализмом
(национализмом имперского государства, пытающегося превратить
многонациональное население империи в единую нацию; классические
примеры - три последних империи Европы, разрушенные Первой мировой
войной - Россия, Турция и Австро-Венгрия), он и вводит понятие
«креольского» национализма - первого на шкале времени, получившего
распространение в Латинской Америке конца XVIII - начала XIX вв. Его
носителями выступили местные политические элиты, которые, с одной
стороны, были отличны от аборигенного населения в культурном и
этническом отношении, а с другой - страдали от непризнания элитами
митрополии. Ущемленность «креолов» подтолкнула их к противостоянию с
центром. Соорудив из административных провинций империй новые
государства, местная элита, несмотря на культурную и языковую близость
к европейцам, сделала ставку на сближение с низшими классами своей
страны, сознательно (в том числе с активным использованием вновь
созданных «национальных» газет) конструируя, таким образом,
национальную общность.
Все эти процессы протекали достаточно сложно. «Креолы» взвешивали
свои шаги и поступки почти исключительно на безмене прагматичности.
«Освободитель Боливар, - пишет, например, Андерсон, - и сам некогда
считал, что негритянский бунт «в тысячу раз хуже, чем испанское
вторжение». Позже Боливар изменил свое мнение о рабах, а его
соратник-освободитель Сан-Мартин в 1821 г. постановил, дабы «в будущем
местных жителей не называли более индейцами или туземцами; они
дети и граждане Перу и впредь будут известны как
перуанцы».
Все это отнюдь не являлось порывом благородной души. Скорее, этого
требовало положение дел.
Указанные подробности нас интересуют, разумеется, не сами по себе
(хотя они и в чистом виде весьма любопытны), а в той степени, в какой
они могут способствовать проведению параллелей между двумя ситуациями -
давней (чужой) и недавней (нашей).
Не думаю, что эти параллели так уж «по-эвклидовски» безупречны. Не
в том смысле, что когда-то из Москвы в Киев не было «великих
административных переселений» (наряду с региональными потоками
переселенцев-рабочих - скажем, в Донбасс), а в том, что сегодняшнее
разделение украинского социума на три категории, три
социально-культурные группы - украинцы, «креолы», советские люди (об
этом пишет, например, Сергей Горбовский на сайте «Украинской правды»,
относя оформление этого «трехголового» феномена к 80-м годам минувшего
века) - оставляет немало места для вопросов.
Надо ли, скажем, полагать, что украинские «креолы» - люди
исключительно образованные, грамотные и делавшие административную
карьеру (ну, то есть этакие «внучатые племянники» собственных
«прототипов» из Латинской Америки), а так называемые «советские» - это
представители рабочего класса? «Креолы» ли - крымские татары, которые
вернулись на родные земли после депортации, окончившейся в 1989 году?
Каково расселение «креолов», если таковое вообще можно зафиксировать?
Какой процент в Украине «креольского» бизнеса в сравнении с бизнесом
«украинским» и «советским»? «Креол» или «советский» нынешний
премьер-министр Украины? И так ли это важно для будущего страны?
Возможно, больше всего в этом размытом перечне меня интересовал бы
вопрос «креол ли я?» - то есть «креол» ли тот, кто родился в России,
ходил в школу на востоке Украины, получал высшее образование в Пензе и
Питере, и чьи предки, вообще говоря, были сербы, а фамилия в переводе с
языка «родных осин» означает «Рождество»? И если все же «креол» (а не
украинец, которым я себя чаще всего - хотя, к сожалению, и без особой
гордости за страну - ощущаю), то насколько я типичен? И можно ли
выписать портрет среднестатистического «креола», не имеющего бизнеса и
не делающего административную карьеру в государстве, получившем
независимость двадцать лет назад?
Не ответив на эти и подобные им вопросы, нельзя ничего выжать из
последних строк уже упомянутой публикации Сергея Горбовского,
содержащих мысль, что «від хитань вітчизняної креольської спільноти
(переважно міської й не так погано за українськими мірками освіченої)
немалою мірою залежить перебіг політичних процесів».
И кстати - с чего бы это «креолам» начать «хитатися»?
Если те, о ком идет речь, действительно «креолы», то их поступки -
по аналогии с действиями своих латиноамериканских «пращуров» - будут
обусловлены прагматичностью. Выгодой. История в этом смысле всегда
читается «задом наперед», что дало право советскому историку-марксисту
Михаилу Покровскому произнести в 1928 году сакраментальную фразу:
«история [...] ничего иного, кроме политики, опрокинутой в прошлое, не
представляет». (В примечаниях к данной тираде в прежние времена
неизменно говорилось, что оратор имел в виду «буржуазную науку», но кто
сейчас этой оговорке не улыбнется?)
Я это, собственно, говорю в связи со следующим соображением.
Чтобы «креолы» сплотились вокруг какой-либо идеи, она должна быть
устремлена в будущее. А не в прошлое. Двуликий Янус, бог дверей,
входов, выходов, различных проходов, а также начала и конца у римлян,
«креолов» может заинтересовать лишь как экзотика. Они будут признавать
или отвергать интерпретацию украинской истории в той степени, в какой
опора на нее будет обещать им (или, наоборот, пророчить как утрату)
некое «светлое будущее».
Если, однако, все же вернуться к аналогиям Гердера (нация есть
семья), которые, разумеется, ничего не доказывают, но позволяют о
многом задуматься, то можно обнаружить то основное, что характеризует
«креольские» (да и вообще - любые) семьи. Семья - опять-таки! - живет,
если у нее есть общее будущее. Богатый может жениться на бедной,
«ботаник» - на проститутке, буддист - на христианке, белый - на черной.
Никакие различия не являются фатальными для создания «ячейки», если
вступающие в брак, выражаясь помпезно, провидят общее будущее.
Персональные истории каждого из четы хронологически остаются за порогом
их слияния в одно целое. Между «ботаником» и проституткой возможны
несколько вариантов развития отношений. Допустим, она порывает со своей
профессией. Либо, наоборот, он решает влиться в ряды ее «профсоюза» на
правах неофита-сутенера. Либо, наконец, находится какое-то
компромиссное решение: она по пятницам ностальгически выходит на
промысел. Он по субботам, как тургеневский Базаров, режет лягушек. Все
довольны.
Это - если они чего-то там себе нафантазировали о грядущем. Если
же нет - тогда все рушится. И тут не спасает даже идиллический вариант
- когда под венец идут абсолютно прекрасные люди, без единого изъяна, с
одинаковым прошлым, на которое они взирают с одинаковым благоговением.
Если у этих ангелов нет «плана, полного изящества и стратегии» (как
выражается один комичный персонаж в фильме «Китайский сервиз») - все,
пиши пропало.
Будущее, между прочим, чуть ли не ежедневно проверяет семьи на
прочность. Брачным союзам (если только они не являют собой образчик
отношений «барин - слуга», «палач - жертва» и т.п.) все время
приходится сверять свои взгляды, напряженно взирая в хронологическую
даль. «Что нам важно там, за горизонтом? А, любимый (-ая)?» При этом
смешно думать, что пара может развестись не в силу своих разногласий,
а, скажем, по причине того, что дети были против союза или собака не
желала возвращаться домой дотоле, доколе там оставался муж
(жена).
В обществе происходит ровно то же: решают вопросы будущности
лидеры (они, помимо прочего, хотя бы знают друг друга в лицо). Если
предположить, что в Украине и в самом деле существует тройственность
национального восприятия (а то ведь возможно, этих восприятий больше -
четыре, пять, семь), все же нужно отдавать себе отчет, что согласование
позиций будет делом рук «секты рулевых» каждого из «воображаемых
сообществ». Им это для чего-то должно быть нужно. Все остальное
(референдумы, плебисциты и т.п.) - лирика. Существование нации - вопрос
компромисса пастухов, а не отары. (Если данная формулировка кого-то
оскорбляет, то спешу сообщить, что и сам брожу по горам и долам
современности в овечьей шкуре, а вовсе не с пастушьим посохом.) Вопрос
к тем, кто возражает против такого пасьянса: неужели вы, в самом деле
думаете, что ваш голос смог бы сыграть судьбоносную роль, скажем, в
решении вопроса «идти Украине в НАТО или нет»? Если бы наши верхи
договорились.
«Постдемократия» и «Вилка Мортона»
Мы (и не только Украина - весь западный мир, все его нации) живем
ныне в ситуации, которую уже успели наречь «постдемократией».
Сделал это в своей недавней книге с одноименным названием Колин
Крауч, профессор социологии Уорикского университета
(Великобритания). При всем скепсисе по отношению к, если так можно
выразиться, «эсхатологической философии», где нам торопятся преподнести
«закаты» (например, Европы - О.Шпенглер) или «концы» (например, истории
- Ф.Фукуяма), стоит прислушаться к тому, что говорит британский
ученый.
Тут мне (ввиду отсутствия под рукой самой книги) придется
сослаться на рецензию А.Механика из издания «Эксперт». Вот некоторые
положения из нее, уснащенные цитатами из самого Крауча.
Итак.
«Постдемократию Крауч определяет как систему, в которой политики
замыкаются «в своем собственном мире, поддерживая связь с обществом при
помощи манипулятивных техник, основанных на рекламе и маркетинговых
исследованиях, в то время как все формы, характерные для здоровых
демократий, казалось, остаются на месте». И поясняет, что
«постдемократические общества будут и дальше сохранять все черты
демократии: свободные публичные дебаты, права человека, определенную
прозрачность в деятельности государства. Но энергия и жизненная сила
вернутся туда, где они находились в эпоху, предшествующую демократии, -
к немногочисленной элите и состоятельным группам, концентрирующимся
вокруг властных центров и стремящимся получить от них
привилегии».
Классическая демократия, расцвет которой пришелся на послевоенные
годы, заменяется в западном обществе на новый феномен - постдемократию,
симулякр-демократию (симулякр - термин французского философа Жана
Бодрийяра: симулякр - это изображение без оригинала, репрезентация
чего-то, что на самом деле не существует - Ю.Б.), где ключевую роль
играют не интересы демократии, а стабильность на фондовой бирже. И в
качестве самого поразительного примера такого пренебрежения приводятся
выборы в США в 2000 году, где, как замечает Крауч, «имелись почти
неопровержимые свидетельства серьезных подтасовок результатов
голосования во Флориде, приведшие к победе Джорджа Буша-младшего, брата
губернатора штата». И мало кто выразил недовольство фальсификацией
демократического процесса. «Многие, по-видимому, считали, что
достижение результата - неважно какого - было необходимо для
восстановления уверенности на фондовой бирже и оказалось важнее
установления того, каким было истинное решение
большинства».
Как замечает автор, «чем больше государство уходит из обеспечения
жизни простых людей, порождая у них апатичное отношение к политике, тем
проще корпоративным интересам более или менее незаметно использовать
его в качестве своей дойной коровы».
В результате политики всеобщей приватизации власти, чем дальше,
тем хуже способны определить, где проходят границы между общественными
и коммерческими услугами. И, что еще более опасно для общества,
государство утрачивает веру в свои силы. «Правительство становится
своего рода институциональным идиотом», ведь его постоянно обвиняют в
неспособности осуществлять рациональную политику, приписывая такую
возможность только частному бизнесу. Как будто не было столетий
успешного функционирования в разных странах ответственного и
эффективного государственного аппарата.
Распад традиционных классов, разочарование в возможностях
государства и электоральной политики подрывают социальные основы
партийной системы, которая оказывается в социальной пустоте и в
результате неизбежно попадает в зависимость от крупного капитала. И
глубоко наивны те либералы, которые, по остроумному замечанию Крауча,
рассчитывают, что их утлые шлюпки смогут противостоять на тех же
выборах настоящим броненосцам крупных корпораций, спевшихся с
государством. Тем более что во избежание лишних вопросов средний класс
натравливается на государство как источник всех его проблем и теряет
всякий электоральный интерес».
Как вам? Сковырни из текста несколько реалий-американизмов - и
покажется, будто речь идет об Украине.
«Постдемократия» ныне одна из самых обсуждаемых книг.
«Эсхатологические» концепции вообще всегда поднимают большую волну и
продуцируют резонанс - в силу пророчеств, после которых хочется
креститься на купола и молиться о милосердии Господнем. Объявление о
погибели зачаровывает, но, одновременно, оно и попадает в цель. Не
всегда, но часто. Из Фукуямы, например, футуролог вышел еще хуже Павла
Глобы. А Шпенглер - «попал». И многое в его построениях сегодня едва ли
кажется устаревшим.
Крауч из той же когорты - он, похоже, тоже «попал». И не только в
дефиницию - ученый обозначил перспективы либеральной демократии. В
конце концов, если раньше в качестве «интеллектуальных уловок» можно
было поиграть в «выбор»: «что тебе нравится - фундаментализм (Ф) или
либеральная демократия (ЛД)» (по поводу чего современный и очень
интересный философ Славой Жижек иронизирует: такая постановка вопроса
напоминает диалог из эксцентричной голливудской комедии, где девушка
спрашивает парня: «Ты хочешь на мне жениться?» - «Нет» - «Хватит
увиливать!»; выбор между Ф и ЛД, по Жижеку, вообще не есть выбор) - так
вот, повторяю, если раньше такие вымученные викторины были еще
возможны, то сегодня приходится сделать неутешительный вывод: обое
рябое. Перед нами, что называется, классическая «Вилка Мортона».
Выбор из двух зол (пусть даже одно и кажется нам более родным).
Немного истории - в качестве лирического отступления.
Исходно выражение «Вилка Мортона» появилось
из-за политики сбора налогов, разработанной Джоном
Мортоном, лордом-канцлером Англии, в 1487 в
соответствии с законами Генриха
VII (отменившего benevolences - поборы с
населения под видом добровольного приношения, - но нуждавшегося в
деньгах на войну с Францией). Подход заключался в том, что если некто
живет в роскоши и, несомненно, тратит много денег на себя, то он,
безусловно, обладает достаточным доходом, чтобы не жалеть его для
короля. Если же кто-то живет экономно, то у него, опять же, должны
иметься средства для передачи в казну. Эти два аргумента -
как зубцы одной вилки, благоприятный выбор исключен вне зависимости от
материальной обеспеченности.
Вернемся, однако, к Краучу. И к примерам восприятия его концепции
в Украине.
На одном из круглых столов, посвященных обсуждению
«Постдемократии», Владимир Коробов,
директор Центра исследований южно-украинского пограничья,
кандидат социологических наук, профессор, заметил:
«То, что пытаются выстроить наши власти, вполне можно
назвать с учетом разработок Крауча: постдемократический электоральный
авторитаризм. У этой системы есть апостол -
Савик Шустер, епископ Ток-Шоу Киевского патриархата. Политическое
участие сведено к ролям участника или зрителя ток-шоу. Выборы
превращены в политическое казино, в котором избиратель уже проиграл,
перешагнув порог избирательного участка».
«Общество спектакля» и глобализация
Справедливости ради стоить сказать, что соображения о том, будто
политическая жизнь все более напоминает специфический проект «за
стеклом» (где участники и зрители никогда, ни под каким соусом
пересечься не могут), у западных философов, особенно левого толка,
появились не вчера и даже не позавчера.
Ги-Эрнст Дебор, мыслитель, смутьян и пьяница в одном лице, автор
знаменитого труда «Общество спектакля», вынося приговор «эпохе одиноких
толп», где вместо объединяющего живого опыта царствуют законы образов,
мелькающие картинки, лишь изображающие реальность, писал в 1967 году:
«Беспрестанное накопление образов дает зрителю ощущение того, что все
позволено, но в то же время внушает уверенность, что ничего не
возможно. На все смотрите, но ничего не трогайте. Современный мир
становится музеем, где главным охранником служит сама пассивность
посетителей».
Мы можем обсуждать происходящее, но не участвовать в нем. Да и
само обсуждение нужно власти лишь в той мере, в какой оно является
перепускным клапаном негативных эмоций. О подобном симулякре свободы
еще сто лет назад писал К.Г.Честертон: «Свободомыслие - лучшее средство
против свободы. Освободите разум раба в самом современном стиле, и он
останется рабом. Научите его сомневаться в том, хочет ли он
свободы, - и он ее не захочет».
Находясь в таком положении, нам едва ли есть резон строить иллюзии
относительно работы механизмов демократии, добавившей к своему титулу
приставку «пост» и таким образом выхолостившей свою собственную суть.
Осознав это, мы, одновременно, должны задуматься и о других
трансформациях - тех, что дали толчок противоречиям, обнаруживаемым
ныне в самих понятиях «нация» и «национализм».
С тех пор, как мир стал, выражаясь языком Маршалла Маклюэна,
«глобальной деревней», т.е. вступил в новую (постиндустриальную,
информационную) эру, многие краеугольные камни предыдущей
(индустриальной) эпохи стали рушиться буквально на глазах. Данные
катаклизмы коснулись и всего того, что было облачено в национальные
одежды. Возникала логическая брешь между глобализацией как процессом
(со свободным движением капитала, товаров и информации в рамках
всемирного рынка) и национальным государством как препятствием на пути
этого процесса. Глобализация стремилась к стиранию границ, культурных
различий и территориально привязанных структур политической власти. И
натыкалась на преграды. По мнению японского бизнесмена К.Омаи,
сторонника доктрины «гиперглобализации», «традиционные национальные
государства превратились в неестественные, даже невозможные с точки
зрения бизнеса единицы в глобальной экономике», а «прежняя карта
мира... стала не более чем иллюзией». О тенденциях указанного
противостояния говорит и американский социолог Б.Барбер: «Силы,
требующие интеграции и единообразия», толкают «нации в одну коммерчески
однородную глобальную сеть - один «Макмир», связанный воедино
технологией, экологией, коммуникациями и торговлей».
Этот глобальный феномен усугубляется тем, что на место
национальных государств («оформившихся наций»), каждое из которых само
по себе все более утрачивает способность сопротивляться процессам
глобализации, приходят более крупные (и, разумеется, еще более
«воображаемые», чем нации) сообщества - цивилизации. На их границах то
и дело начинают возникать серьезные (подчас очень кровопролитные)
конфликты - те, что Самюэль Хантингтон нарек «столкновением
цивилизаций».
В данных баталиях «воскресают», конечно же, не нации как боевые
единицы. Это, по образному выражению Жана Кепеля, «реванш бога» -
именно этот «субъект» становится осевой фигурой противоборств.
Разумеется, не она сам, а то, что его именем клянутся, его имя пишут на
боевых штандартах ввергшихся во вражду цивилизаций. Понятия же «нация»,
«национализм» оставлены для внутригосударственного использования. Их
время от времени извлекают из-под сукна, поскольку, как остроумно
заметил Б.Андерсон, «национализм обладает магическим свойством обращать
случай в судьбу».
«Святое писание» истории
Другими словами, на истории нации - присягают, как на святом
писании. Как на единственно возможном, с точки зрения того, кто эту
присягу приносит, развитии событий по становлению того или иного
«воображаемого сообщества». Как на Четвероевангелии. Забывая при этом,
что существуют апокрифы - варианты национального мифа, не попавшие в
канон. И что апокрифы очутились в ранге отверженных вовсе не потому,
что были лживы, а наоборот - они стали лживы потому, что были
отвергнуты, не вписавшись в единственно возможную «правду» (т.е., по
Жижеку, в «абсолютную истину», обозначающую также этическое
осуществление идеала Порядка Добра, в отличие от «просто истины» -
некоего общего понятия, главная добродетель которого - соответствовать
фактам).
Сегодняшнее обращение к теме «нации» (там, где это понятие не
является культурным кодом для подавляющего большинства граждан страны,
там, где наблюдается «пестрота этносов») - как мне представляется,
отнюдь не попытка обжечь на этом огне глину для построения фортификаций
национального государства. В чистом виде сама эта идея в нынешних
условиях едва ли осуществима. Не только «матерые» глобалисты, но даже
историки и философы марксистского толка, в общем-то довольно
сочувственно относящиеся к праву наций на самоопределение, заявляют о
невозможности реставрации того, что, по сути, принадлежит прошлому.
«Даже наиболее сильные национальные государства не могут далее
признаваться в качестве верховной и суверенной власти ни вне, ни даже в
рамках собственных границ», - пишут неомарксисты М.Хардт и А.Негри в
своем труде «Империя» (2000), который критики уже успели аттестовать
как «первый великий теоретический синтез нового тысячелетия». И
добавляют: «Построение Империи (т.е. нового глобального порядка - Ю.Б.)
является шагом вперед, что избавляет нас от всякой ностальгии по
структурам власти, ей предшествовавшим, и заставляет отказаться от
любой политической стратегии, подразумевающей возврат к прежнему
положению дел, примером чего могут служить попытки восстановить
национальные государства для защиты от глобального капитала. Мы
заявляем, что Империя лучше в том же смысле, в котором Маркс отстаивает
превосходство капитализма над предшествовавшими ему формами общества и
способами производства».
Что же, в таком случае, сегодня в Украине пытаются строить?
Национальное государство? Боже упаси! Возможно, то, что у нас
«созидается», можно промаркировать, в терминах уже упоминавшегося
К.Омаи, как «региональное государство», как «естественную экономическую
зону», «естественность» и масштаб которой, по мнению японского
бизнесмена, формируются потребностями глобальной экономики. Наместник
подобной зоны, при любом раскладе, будет более озабочен тем сектором
экономики, который можно более или менее успешно вписать в механизмы
глобального рынка, чем жизнью тех, кто обитает на подведомственной ему
территории (пролистайте новый налоговый кодекс - и вы поймете, в чью
пользу он сделан). Наместник может на праздники рядиться в вышиванку,
осенять себя крестным знамением в храме, интересоваться на ярмарке
каким-нибудь брылем ручной работы, но все это - коннотативные
смыслы мифа, как сказал бы Ролан Барт. Они транслируют
послания-симулякры (да-да, опять симулякры!), за которыми, на
самом деле ничего не стоит. Если бы один из апостолов украинской
властной пирамиды, нынешний премьер-министр, заговорил на брифингах
по-китайски - он, пожалуй, сошел бы за большего украинца, чем это
происходит в тех случаях, когда он говорит на языке, кажущимся ему
украинским. (Все эти потуги «внешнего угождения» выглядят довольно
странно и нелепо, заставляя вспомнить забавную фразу из Герцена - о
наряде знаменитого славянофила Константина Аксакова, где главным
компонентом была мурмолка: тот «оделся так национально, что народ на
улицах принимал его за персиянина».)
Нынешняя власть, которую в целом, конечно, грешно обвинять в
склонности к «прогулкам по гуманитарным садам», сочла все же
необходимым перенять публичную атрибутику «гуманитарности» у своих
предшественников. Всем своим видом она демонстрирует, что ее клятвы -
так же творятся на алтаре украинской истории. Правда, история сама
прочитывается как бы в ином ракурсе. По другому канону. Но главное
здесь - все-таки не канон, как может подумать кто-то. Главное - само
апеллирование к истории. Создание из нее декораций, фона. Превращение
действа в ритуал. Герой Украины Бандера или не герой - в смысле
присвоения ему официального звания или лишения оного, это одна и та же
попытка, обернувшись назад, сделать вид, что заглядываешь вперед. Такое
плохо получается даже у гусей. Сам этот акт священнодействия
(безразлично, взятый ли со знаком плюс или со знаком минус) никого ни в
чем не убеждает, и никого ни от чего не отваживает. Строить на этом
будущее (по крайней мере, то общее будущее, которое бы удовлетворило и
украинцев, и «креолов», и советских) - не меньшая утопия, чем модель
государства по Платону, где музыки нет, а правители сплошь
философы.
Грубо говоря, нужна другая траектория шеи. Другая способность к
изгибу.
Японские параллели
Японцы во время Второй мировой войны, если принять во внимание
выдержку из классической работе по культурной антропологии Рут Бенедикт
«Хризантема и меч», еще могли верить в сотканный патриотичным японским
радио образ летчика, который, будучи мертв, «по возвращении последнего
самолета подготовил рапорт и отправился в штаб». И только там упал
недвижим, холодный как лед. «Капитан, - комментировало радио, - должно
быть, был мертв уже давно, и рапортовал его дух. Такой чудесный факт
стал возможен, очевидно, благодаря сильному чувству ответственности,
которым обладал капитан». Дух превозмогал все.
Но уже после поражения в войне сам настрой японцев существенно
изменился. При всем консерватизме этой нации, объективные
обстоятельства вынудили ее смотреть не столько назад, где витали
эманации самураев и камикадзе, сколько вперед. Об этом пишет Акио
Морита, основатель «Сони корпорейшн»: «Наш мир внезапно преобразился.
Император, который до тех пор никогда не обращался непосредственно к
народу, сказал нам, что наше ближайшее будущее будет мрачным. Он
объявил, что мы, «возможно, проложим путь к прочному миру для всех
грядущих поколений», но нам придется при этом «вынести невыносимые
страдания». Он убеждал Японию смотреть вперед. «Объединяйте все свои
силы во имя созидания для будущего», - сказал он. И он призвал
страну «идти в ногу с прогрессом во всем мире».
Не думаю, что у японцев получилось бы их экономическое чудо, если
бы они продолжали культивировать исключительно традицию «благородства
поражения», переиздания «Повести о Гэндзи» или оплакивания судьбы
принца Ямато Такэру. И только. Да, все это гуманитарные ценности.
Безусловно. Истинно японские ценности. И они никуда не выветрилось из
памяти народа. Об этом можно судить по всплескам поклонения героям,
сделавшим сэппуку (в том числе в 20-м веке), некоторой части граждан
страны «восходящего солнца». Но, по-видимому, традиция эта прервалась
25 ноября 1970 года, когда Юкио Мисима, культовая фигура японской
литературы, совершил ритуальное самоубийство на базе сухопутных войск
сил самообороны в Итигая. В числе его последних реплик были: «Мы видим,
как Япония купается в благосостоянии и все больше вязнет в духовной
пустоте... Неужели возможно, чтобы вам нравилась жизнь, которую дает
вам мир, где дух умер?» Но, однако же, кроме тех его сподвижников,
которые вместе с ним проникли на базу и также последовали его примеру,
никто на этот призыв к мятежу против «упадка японского национального
духа» не откликнулся.
Хорошо это или плохо - пусть судят японцы, у которых зарплата в
пять тысяч долларов считается чем-то вроде нашей минималки. Мне
нравится Мисима, его «Золотой храм» (роман), его «Мой друг Гитлер»
(пьеса), но я не уверен, что поиски перспектив следует искать в пыли
минувших веков (да еще приводя при этом такой экзотический аргумент,
как вспоротый живот).
Я догадываюсь, что Украина - не Япония (точно так же, как наш
второй президент догадывался, что Украина - не Россия). Знаю, что
сравнение не есть доказательство. Знаю, что любая аналогия -
хромает.
И все же…
«Избыток истории» (вместо заключения)
Когда чересчур бередят прошлое (это уже касается и Украины, вне
зависимости от того, кто и когда начал делать ставку на историю как на
всемогущую спасительницу настоящего и будущего), возникает то, что
Ницше назвал «избытком истории». В своей работе «Несвоевременные
размышления: о пользе и вреде истории для жизни» он достаточно жестко
сформулировал: «Избыток истории вредит жизни».
Я продолжу цитату:
«История принадлежит живущему в трояком отношении: как существу
деятельному и стремящемуся, как существу охраняющему и почитающему и,
наконец, как существу страждущему и нуждающемуся в освобождении. Этой
тройственности отношений соответствует тройственность родов истории,
поскольку можно различать монументальный, антикварный и критический род
истории. (…)
Монументальная история вводит в заблуждение при помощи аналогий:
мужественных она путем соблазнительных параллелей воодушевляет на
подвиги отчаянной смелости, а одушевление превращает в фанатизм; когда
такого рода история западает в головы способных эгоистов и мечтательных
злодеев, то в результате подвергаются разрушению царства, убиваются
властители, возникают войны и революции, и число исторических «эффектов
в себе», т. е. следствий без достаточных причин, снова увеличивается.
До сих пор шла речь о бедах, которые может натворить монументальная
история в среде могучих и деятельных натур, безразлично, будут ли эти
последние добрыми или злыми; но можно себе представить, каким окажется
ее влияние, если ею завладеют и постараются ее использовать бессильные
и малодеятельные натуры! (…)
Ибо они вовсе не хотят, чтобы было создано что-нибудь великое:
средством для них служит фраза: «Смотрите, великое уже существует!» В
действительности их так же мало трогает то великое, которое уже
существует, как и то, которое возникает; об этом свидетельствует вся их
жизнь. Монументальная история есть то маскарадное платье, под которым
их ненависть к могучим и великим личностям их эпохи выдает себя за
удовлетворенное преклонение пред великими и могучими личностями
прошедших времен; этот маскарад нужен также для того, чтобы истинный
смысл этого способа исторического рассмотрения подменить
противоположным: сознают ли они это ясно или нет, но во всяком случае
действуют они так, как будто девиз их был: «Пусть мертвые погребают
живых». (…)
Если человек, желающий создать нечто великое, вообще нуждается в
прошлом, то он овладевает им при помощи монументальной истории; кто,
напротив, желает оставаться в пределах привычного и освященного
преданием, тот смотрит на прошлое глазами историка-антиквария, и только
тот, чью грудь теснит забота о нуждах настоящего и кто задался целью
сбросить с себя какою бы то ни было ценою угнетающую его тягость,
чувствует потребность в критической, т. е. судящей и осуждающей,
истории. Бесцельное пересаживание растений порождает немало зла: критик
помимо нужды, антикварий без пиетета, знаток великого без способности к
великому суть именно такие заросшие сорной травой, оторванные от родной
почвы и поэтому выродившиеся растения».
На этом можно было бы и закончить. Если бы не соблазн привести еще
одну (достаточно обширную, зато последнюю!) выдержку - ту, которой
Бенедикт Андерсен заканчивает свою книгу «Воображаемые
сообщества»:
«У наций (…) нет ясно определимых рождений, а смерти, если вообще
происходят, никогда не бывают естественными. Поскольку у нации нет
Творца, ее биография не может быть написана по-евангельски, «от
прошлого к настоящему», через длинную прокреативную череду рождений.
Единственная альтернатива - организовать ее «от настоящего к прошлому»:
к пекинскому человеку, яванскому человеку, королю Артуру, насколько
далеко сумеет пролить свой прерывистый свет лампа археологии. Такая
организация, однако, размечается смертями, которые - по курьезной
инверсии общепринятой генеалогии - начинаются с исходной точки в
настоящем. Вторая мировая война порождает первую мировую; из Седана
является Аустерлиц; а предком Варшавского восстания становится
государство Израиль. И все-таки смерти, структурирующие биографию
нации, особого рода. На 1200 страницах внушающего благоговейный ужас
труда Фернана Броделя «Средиземное море и средиземноморский
мир в эпоху Филиппа II» нет ни единого упоминания о
«Варфоломеевской ночи» (т.е. о резне гугенотов католиками во Франции в
ночь на 24 августа 1572 года, в канун дня святого Варфоломея,
когда, по различным оценкам, погибло от 5 до 30 тысяч человек - Ю.Б.),
хотя она пришлась едва ли не на самую середину правления Филиппа II.
Для Броделя смерти, имеющие значение, - это те мириады анонимных
событий, которые, будучи собранными и усредненными в столетних уровнях
смертности, позволяют ему схематично обрисовать медленно меняющиеся
условия жизни миллионов анонимных людей, относительно которых вопрос об
их национальности является самым последним.
Из безжалостно нагромождающихся кладбищ Броделя биография нации,
между тем, выхватывает - в противовес текущему уровню смертности -
показательные суициды, трогательные самопожертвования, злодейские
убийства, казни, войны и массовые бойни. Но для того, чтобы служить
повествовательным целям, эти насильственные смерти должны
вспоминаться/забываться как «наши собственные».
Поймем ли мы когда-нибудь все изящество дроби английского
исследователя - «вспоминаться/забываться»?
Юрий БОЖИЧ
Украинский драматург Анна Машутина погибла в Домодедово
