Новость на главную
Document Actions
Мир как апокриф медиа
Прочтение мира как знаковой системы имеет давние традиции, и
лишь недоразумение может приписать изречение «мир есть текст» нынешним
семиотическим школам. Пожалуй, не самая древняя, зато самая известная в
этой связи перекодировка понятий и смыслов связана с формулой Шекспира:
«Весь мир - театр. В нем женщины, мужчины - все актеры». Однако
измерять сегодня нашу глобальность исключительно театром (хотя бы он и
назывался «Глобус» - как у Шекспира) - значит придавать ей черты
чрезмерной камерности, локальности, «расселенности по квартирам». Что
такое, в самом деле, последние лет тридцать, как не эпоха неуклонной
генерализации планетарных процессов? То, для чего канадский
исследователь Маршалл Маклюэн припас такие плохо поддающиеся
полноценным отечественным аналогиям термины, как «инклюзивный»
(обобщенный, целостный, что-то вроде «гештальта» в духе
психотерапевтической школы Фредерика Перлза) и «имплозия» (взрыв,
направленный внутрь, «схлопывание», интеграция). По Маклюэну, мир стал
«глобальной деревней». И таким его сделали современные
медиа.
Отсюда, собственно, и посыл, вынесененный в заголовок: мир
есть апокриф медиа. Ни больше, ни меньше.
Апокриф - это, в сущности, то, что не включено в канон святых
писаний. Позднеиудейская и раннехристианская литературы были на сей
счет довольно щепетильны. Статус отверженности, впрочем, закрепился за
понятием апокриф не сразу. Поначалу само слово, приобретшее
популярность во многом благодаря христианскому философу Тертуллиану
(прославившемуся максимой: «Credo quia absurdum est» - «Верую, ибо
абсурдно»), означало всего-навсего - «тайный», «скрытый». И отсылало к
гностикам. Те с энтузиазмом искали в божественных писаниях ускользавший
от простых смертных таинственный смысл, зачастую противоречивший
общепринятому. Именно гностики были первыми носителями ереси (особого,
«иного» учения) - за что их беспощадно критиковал Ириней
Лионский.
В конце концов, почти тридцать лет спустя после смерти римского
императора Константина (при нем «затухли» языческие элевсинские
мистерии - о которых мы еще упомянем, - а христианский канон как
мерило, как норма был укоренен), в году 363-м от Рождества Христова, в
Лаодикее был принят список из 26 боговдохновенных книг. Еще через
полстолетия «с хвостиком» в это вместилище мудрости было включено
Откровение Иоанна. Остальные писания остались «за бортом». Те, впрочем,
что не имели догматических расхождений с церковным учением, допускались
к прочтению и даже к переписыванию, к тиражированию. Кому «не повезло»
- были объявлены вне закона. Среди таковых, например, «Первоевангелие
Иакова». Или «Книга о рождестве блаженнейшей Марии и детстве
Спасителя», где юный Иисус показан довольно жестким (если не жестоким)
отроком, обрекающим своим всемогущим словом на смерть тех, кто вздумал
над ним насмехаться.
Но это, в общем, крошечный лоскут истории в крошечных деталях.
Присказка. Сказка же в нашем случае заключается в том, что с развитием
медиа в число апокрифов текущих дней (я думаю, такой денотат возможен -
он легко монтируется с понятийным рядом того же Маклюэна: «рекламные
объявления - это наскальные рисунки ХХ века» и т.п.) угодила сама
жизнь. Те ее аспекты и проявления, которые не совпадают со сложившимся
медийным догматом. Прежде всего, с краеугольным положением (его также
вывел канадский мыслитель): настоящие новости - плохие новости.
Парадокс состоит в том, что указанный «канон» определяют отнюдь не
правители, которым (в большинстве своем - по праву) приписываются все
смертные грехи, включая похоть, алчность и чревоугодие. «Канон» сидит в
нас самих, и регламентируется образами коллективного бессознательного,
о которых писал К.Г.Юнг. Как ни странно, но мы по большому счету хотим
видеть убийства, пожары, наводнения, растление малолетних, мордобои в
парламенте, обрушение нью-йоркских башен-близнецов в прямом эфире и
т.д. Это, в терминах Алена Бадью, называется «Страстью Реального» и
являет собой ключевую черту двадцатого, а похоже - и двадцать первого
века.
Эта наша архетипическая «пассионарность» родилась, разумеется, не
сегодня. Она сидела внутри нас, как дремлющий вирус, и в ту пору, когда
на черно-белых экранах наших ТВ мирно паслись хлебоуборочные комбайны,
вспарывающие бескрайний шелк пшеничного поля. Когда самым тревожным
теле-объектом оказывалась грозовая тучка, попавшая в кадр по оплошности
оператора. Транслируемая реальность «внутри страны» в те блаженные годы
представала прогнозируемой, исхоженной вдоль и поперек, и полной
позитива. Однако возможность понаслаждаться лицезрением взрывов,
волнений, кровавых боен, голода, акций протеста и прочих гримас
современности при всей своей скудности не была для нас чисто
гипотетической. Ее реализовывал показ новостей с зарубежной
тематикой.
Тогдашняя редуцированная вселенная внутри «железного занавеса»
строилась на бинарных оппозициях: белое - черное, добро - зло, прогресс
- реакция. Наконец, верх - низ. В нашей, советской, жизни дионисийского
«низа» (т.е. страстей, инстинктов, гениталий, естественных отправлений
и проч.), как известно, не существовало. У нас торжествовал
аполлонистический «верх». Как бы. Мы жили «высоким». Если судить по
программе «Время». А весь «низ» (с его кровью, фекалиями, унитазами,
«общественным несварением») был - как опять-таки изображало «Время» - у
них, на Западе. Мы им всем как бы сострадали, взирая на муки их
неразумной, перекошенной жизни. Попутно мы выступали за лучшее будущее
африканских и прочих народов. Пока не пробил час «восстать против
себя». В конце 80-х «Реальное» сурово шагнуло в нашу жизнь. И многие
ужаснулись его оскалу. Есть горькая правда в известной шутке: самое
катастрофическое, что может случиться с мечтой, это то, что она
сбудется. Пусть даже не совсем в том виде, в каком по неведению
грезилась. Как позже саркастически замечали западные комментаторы, то,
что в наших координатах выглядело как благородное дело борьбы за
справедливость, в действительности оказалось борьбой за право
есть бананы и смотреть порно. Клеймя в прежние годы «ихний» «низ» - мы
его у них в первую очередь и взяли: это и стало главным достоянием
эпохи «перехода» (как сказал бы Виктор Пелевин, «из ниоткуда в
никуда»).
В массе своей мы продолжали смотреть новости. Но в них уже не было
демаркационной линии между «верхом» и «низом». И то, и другое -
«схлопнув» спасительную географию - стало нашим. Комбайны продолжали
бороздить бескрайние просторы, но их уже не показывали. Медиа
мало-помалу реализовали наши фрейдистские чаяния - они стали выдавать в
эфир исключительно «низ». Появилась новая для «наших палестин» каста
специалистов - телепродюсеры. Люди, озабоченные рейтингами. Но вот,
однако, в чем правда: да, продюсеров телеканалов действительно
беспокоят рейтинги. Но создаем эти рейтинги - мы. Нажатием кнопки
пульта мы голосуем за то, чтобы программа, допустим, о животных
отступила перед натиском криминальной хроники. Мы и есть тот самый
планктон, на котором в территориальных пределах бывшего Союза взрос,
возмужал и окреп знаменитый маклюэновский постулат: «Настоящие новости
- плохие новости». В этом помойном эксклюзиве мы ныне и
обретаемся.
Когда я сегодня прошу свою маму не смотреть новостные передачи
(подобно тому, как профессор Преображенский предостерегал доктора
Борменталя: «И - боже вас сохрани - не читайте до обеда советских
газет». - «Гм… Да ведь других нет». - «Вот никаких и не читайте»), она
отвечает: я привыкла. Она говорит так, как будто не замечает, что эта
привычка сеет внутри нее боль, страх, раздражение, обиду, иногда даже
ненависть. И получается вот что: если других новостей нет, а человек
смотрит эти, кровавые и криминальные, он тем самым за них и голосует.
Он, повторяю, создает им рейтинг. Складывается ужасная в своей
безысходности картина: моя добрая мама (как и тысячи других мам -
добрых, заботливых, ранимых) тоже причастна к формированию этой
чудовищной потребности - потребности в плохих новостях. Таким образом,
социальный заказ на «другие» новости, на другое устройство мира не
поступает. Может быть, именно эти печальные последствия имел в виду
один американский острослов, сказавший: вы даже не представляете себе,
какие ужас, хаос и стремление к разрушению заложены в душе обычной
домохозяйки.
Во всем этом, безусловно, очень много Достоевского: «Ах, я плохой!
Ну так вот вам - я буду еще хуже!» А еще - психологии утрированного
каннибала. Каннибал не то чтобы не видит существующих растений,
животных, рыб, моллюсков, водорослей, - он просто никогда не
задумывается о них как о возможных звеньях своей пищевой цепочки. Ему
это не приходит в голову. Есть, впрочем, и ущербная хромота в данном
сравнении: каннибал жрет плоть сородича и не страдает. Мы же, поглощая
всевозможные медиа-трупы, страдаем. Но продолжаем есть. Все это рождает
у беспристрастного наблюдателя невольные параллели - не слишком
радужного толка. Самая маргинальная - «гитлеровская». Когда-то Эрих
Фромм отнес Гитлера, с точки зрения психоанализа, к «клиническому
случаю некрофилии». «Препарируя» это чудовище, ученый в конце своего
исследования пишет: «Мы почему-то считаем, что порочный, склонный к
разрушению человек должен быть самим дьяволом и выглядеть как дьявол».
И тут же оспаривает подобное ошибочное восприятие: чистые «дьявольские
натуры существуют, однако они чрезвычайно редки». Фромм заключает:
«Пока мы не откажемся от лубочного представления о пороке, мы не
научимся распознавать реальное зло».
Увы. Мы не отказываемся. Конструируя абсолютного монстра из
какой-то персоны (ряда персон, цепи событий и т.д.), мы тем самым как
бы обозначаем свою непричастность к творимому злу. Кого мы обманываем?
Себя, разумеется. Потому что зло, в таком случае, остается незыблемым.
Мы желаем его видеть снова и снова. Мы сами формируем тот «театр
жестокости» (без «театра», видимо, все-таки не обойтись), о котором в
30-е годы минувшего века писал Антонен Арто. По его мнению, такому
театру надлежит обеспечить «зрителя достоверным осадком сна или же его
собственным вкусом к преступлению, его собственными эротическими
наваждениями, его дикарством, его химерами, его утопическим чувством,
обращенным к жизни и вещам, даже его собственным каннибализмом, который
должен раскрываться не в предполагаемом и иллюзорном, но в реальном
внутреннем плане». Реформатор сцены, страдавший от перенесенного в
четырехлетнем возрасте менингита расстройством психики (с
художественными натурами это вообще не редкость - достаточно почитать
Ломброзо), Арто, разрабатывая свою концепцию, не имел в виду вносить в
нее политическую иносказательность. Говоря о театре, он говорил только
о театре. Но рассуждая о нем, он не мог, тем не менее, не сказать о
специфике человеческого восприятия как такового. Вплоть до того, как
должно быть организовано само пространство восприятия. Загляните в
студию почти любого нынешнего ток-шоу - и вы поймете - как (и это,
кстати, наведет вас на мысль, что возводить здание «театра жесткости»
нам активно помогают извне - слабое, но все же оправдание; или утешение
- кому как).
Возможно, это частности (такие себе деревья, дополняющие пейзаж),
но сегодня не арена окружена зрителем, а, по сути, зритель окружен
ареной, амфитеатром актеров (к чему Арто в свое время и призывал). Так
можно утверждать, понимая, что единственный глаз в студии, например,
Савика Шустера - это сам Савик Шустер. Он транслирует в мир этот
«взгляд изнутри», озирая по закоулкам своего циркового круга тех, кого
он пригласил поучаствовать в своих ритуальных упражнениях. Важно ли
это? С точки зрения психологии восприятия - безусловно. Мир, движущийся
вокруг вас, вовсе не тот мир, который предлагает вам двигаться вокруг
него. Вам внушают мысль, что вы - в центре. Это такое же потакание
ложному величию человека (маленького, среднего или «великого» -
неважно), каким в свое время была геоцентрическая модель Вселенной по
Птолемею. Создается иллюзия того, будто мессидж из студии обращен
непосредственно к вам. И второе - создается иллюзия диалога (заданность
результата которого обозначала, между прочим, проблему мнимого выбора
уже у Платона).
Обе эти иллюзии (именно в силу того, что они не более чем иллюзии,
псевдо) упраздняют ту «территорию свободы», которая, по идее, должна
наличествовать в подлинном диалоге. Они ее дискредитируют. Более того,
студия все чаще превращается в лобное место, где торжествует не обмен
мнениями, а структурная форма допроса. Последний «Шустер» - тому
подтверждение. Разве Инна Богословская выступала там оппонентом Юлии
Тимошенко? Отнюдь. Она выступала прокурором, реализуя этакий мягкий
вариант снаф-муви, где в конце герой должен умереть в кадре не
понарошку. Один из вариантов такого «мягкого умирания» был
продемонстрирован недавно и в другом ток-шоу, российском «Пусть
говорят». Там на Сергея Мавроди, заявившего о виртуальном возрождении
«МММ» и создании новой пирамиды (на сей раз уже в Интернете), «под
занавес» почти надели наручники. Во всяком случае, он был вынужден
покориться этой своей однодневной судьбе и проследовать за судебными
приставами в «казенный дом» для дачи объяснений, которым в данном
контексте более приличествовало бы имя «показания».
Есть наивные, считающие, что подобные фокусы в прямом эфире -
стечение обстоятельств? Вряд ли. Случайность заканчивается не столько
темой ток-шоу, сколько списком приглашенных в него. Но вот вопрос:
разве мы сами не хотим видеть в студии определенный накал полемики?
Определенную схему упрощения? Нам просто физически необходимо, чтобы
кто-то вошел под свет юпитеров и произнес что-то на манер: «По-моему,
дьявол гадит голландцами» (так выразился в конце 17-го века сэр Уильям
Бэттен, инспектор Королевского флота Британии; история тогдашних
противостояний на мировой арене подскажет вам - почему). Нам нужно,
чтобы разделение было обозначено четко и непримиримо. Политически, а не
философски. Мы нуждаемся в самоидентификации. Причислении себя к
воображаемой общности «наших» и отсечении от «ихних». Разумеется,
«наши» должны победить, а «ихни» - подвергнуты публичной порке. В
Украине эта приверженность к столкновению началась в 2004-м и не
закончилась, судя по всему, по сию пору. «Победители» меняются. Сама же
оргаистическая зависимость от «побед» и «казней» остается неизменной.
Не способные в большинстве своем к самотрансценденции через любовь, мы
пытаемся заполучить ее в уродливом варианте позднего Рима - через
ненависть, столкновение, унижение, кровь. «Подыгрывая» в чем-то
персонажу из «неприличного» рассказа Анаис Нин - молодой женщине,
пришедшей на казнь русского террориста к парижской тюрьме «Сантэ» и
испытавшей всю экстатическую гамму чувств на «перекрестке» двух
событий: 1) когда голова обреченного дернулась в петле, и 2) когда
кто-то из толпы, одновременно с этим, совершил с героиней копуляцию «с
тыла». Таким образом, послание смерти и разрушения как бы
трансформировалось в акт зачатия. «Танатос» обменялся верительными
грамотами с «эросом». Все это не ново, разумеется. Отсылает не только к
Фрейду, но и глубже - скажем, к уже упомянутым выше элевсинским
мистериям, где, по словам одного исследователя, с рядовыми участниками
происходило то, что «из простых зрителей они становились действующими
лицами и познавали, что драма Персефоны происходила в них самих».
«Драма Персефоны» - это драма вынужденного существования в двух разных
царствах: царстве мертвых (куда похищенную Персефону утащил Гадес, бог
поземного мира) и в царстве живых (где ей после всех мытарств разрешено
было пребывать две трети каждого года).
Об этом можно было бы и не говорить, но как иначе подчеркнешь всю
глубину наших психических импринтов? Сатурацию мифами нашего
сознания?
Ролан Барт в своих ранних работах писал о том, что миф невозможно
«убить» (он возродится, как Феникс), но от его власти можно
освободиться, «объяснив» его, то есть аналитически разрушив его знаки.
Наряду с древними мифами, существуют мифы современные - те, что
творятся сегодня. Мифы транслируются в мир при помощи «письма». По
Барту (и тут я воспользуюсь характеристикой, взятой из книги избранных
работ по семиотике), «письмо» - это опредметившаяся в языке
идеологическая сетка, которую та или иная группа, класс, социальный
институт и т. п. помещает между индивидом и действительностью, понуждая
его думать в определенных категориях, замечать и оценивать лишь те
аспекты действительности, которые эта сетка признает в качестве
значимых. «Письмо» как бы связывает миф с миром. При этом в
функциональном отношении назначение мифа оказывается двояким: с одной
стороны, он направлен на деформацию реальности, имеет целью создать
такой образ действительности, который совпадал бы с ценностными
ожиданиями носителей мифологического сознания; с другой - миф
чрезвычайно озабочен сокрытием собственной идеологичности, поскольку
всякая идеология хочет, чтобы ее воспринимали не как одну из возможных
точек зрения на мир, а как единственно допустимое (ибо «единственно
верное») его изображение, то есть как нечто «естественное», «само собой
разумеющееся»; миф стремится выглядеть не «продуктом культуры», а
«явлением природы».
Миф вечной борьбы, миф перманентной катастрофы - не исключение. И
как любой другой он питается категорией количества. Иными словами, одно
сообщение за сутки о разбойном нападении еще не создает представления о
том, что мы все живем на обочине «большой дороги». Нужна критическая
масса таких сообщений. (Это, кстати, может относиться и к другим
мифическим творениям. «Культ личности» возобладал не тогда, когда
какой-то одинокий голос похвалил Сталина в печати, а когда из таких
голосов создался дюжий громогласный хор.) В случае если такая масса
становится реальным феноменом, миф как раз и обретает лоск и черты
«естественности», «природности». Убийства и закаты становятся как бы
явлениями одного порядка. А сам телевизор - окном в мир. Мы то и дело в
него заглядываем. Как люди, подбирающие одежду под погоду. Мы общаемся
с ним чаще и интенсивнее, чем с родственниками или соседями по
площадке.
Прецедент такого комичного «диалога» великолепно демонстрирует в
«Нашей Russia'е» Сергей Светлаков. Его персонаж буквально занят тем,
что разговаривает с «ящиком». В этом можно было бы узреть чрезмерную
гиперболу, если бы сам актер не признавался, что в его герое «полстраны
узнает себя». «Ящик» стал тем «Другим», в кого мы смотримся,
подсознательно желая разглядеть себя. Самим этим актом мы как бы
отрекаемся от «апокрифа» в пользу «канона». От жизни - в пользу
медиа.
Такой наш выбор (по «инклюзивной» жестокости сравнимый с согласием
«положить на полку» собственные глаза, собственные уши или собственный
язык), ясное дело, подпитывается теми, кто находится по другую сторону
экрана. Они, как блины, выпекают ныне самые разнообразные реалити-шоу.
В невероятных количествах. С синтетической начинкой на любой вкус.
Пробраться в такое шоу - означает для многих начать жить. Такое
стремление - само по себе нонсенс. Если кто помнит знаменитый фильм
Питера Уира «Шоу Трумана», то там главный герой Труман Бёрбанк (Джим
Керри) предпринимал колоссальные усилия как раз в обратном направлении
- чтобы вырваться из липких тенет шоу. Перестать быть подопытным
кроликом. Есть знаменитый кадр, где Труман поднимается по лестнице к
выходу. Фон - приятное небо с легкими облачками. Но это - искусственное
небо, до поверхности которого можно дотронуться рукой, но воздухом
которого невозможно дышать. Только в конце фильма, узнав от продюсера
Кристофа (этакого злого демона, способного стряпать для иллюзии жизни
любые декорации, «заказывать» любую погоду) всю правду, персонаж Керри,
ритуально прощаясь со всем миром, покидает павильон…
У нас все происходит с точностью до наоборот. Люди готовы жить за
стеклом. И вряд ли это можно объяснить лишь желанием «легкого»
заработка. Как сказал один российский поп-идол, если тебя нет в «ящике»
- тебя вообще нет. Избранничество «ящика» - это, получается, и есть
жизнь.
Что же остается «неизбранным»?
О, для них тоже существует одна очень хорошая придумка, авторство
которой - не удивляйтесь! - принадлежит Жан-Жаку Руссо. «Не
удивляйтесь» - потому что «женевский мыслитель», известен, прежде
всего, своими трудами по натурфилософии и авторством понятия «прямая
демократия» (которая, кстати, используется и по сей день, например в
Швейцарии). Но оказывается, борясь с искусственными проявлениями жизни,
он, в числе прочего, предлагал и не менее искусственные рецепты
излечения от этого недуга для простого народа. В своем «Общественном
договоре» (равно как и в «Письме к Д'Аламберу») Руссо, противник
лицедейства на сцене, предлагает заменить театральные представления
общественными торжествами - без показа и зрелища, где было бы «нечего
смотреть», в которых зрители сами становились бы актерами. «Но чем
тогда будут объекты этих зрелищ? - вопрошает философ. И сам же себе
отвечает: - Ничем, если угодно... Воткните посреди площади какой-нибудь
увенчанный цветами шест, соберите к нему народ, и вы получите праздник.
Сделайте еще лучше: пускай зрители будут зрелищем - превратите их самих
в актеров».
Ровно это у нас и происходит - там, где жизнь внешне как бы
пытается еще походить на жизнь и обходиться без разделительного стекла
телеэкрана. Вспомните календарь наших праздников, где дни шахтера,
химика и т.п. перемежаются с государственными «святами». Что, в
сущности, демонстрируют профессиональные праздники? Прежде всего,
примат корпоративности над всеобщностью. С другой стороны, это,
одновременно, желание скрыть некую искусственность («воображаемость» -
как и в случае с нациями) цеховых объединений. Их мнимую фатальность.
Человека призывают испытывать гордость за то, что он всего-навсего
винтик какой-то подсистемы. Ему пытаются внушить, что функция - явление
куда более важное, чем сущность. Апогей такого понимания человека был
достигнут в минувшую, социалистическую эпоху. Чем важнее (в
государственной трактовке) функция, тем пышнее празднество. Воскресите
в памяти пресловутые концерты ко дню милиции в СССР - разве не
подчеркивали они полицейский статус самой державы? Разве не служили
визуальным воплощением оруэлловской формулы: «Все животные
равны, но некоторые животные равнее других»? И, кстати говоря,
разве не наводили жирными чертами тогдашний медиа-канон? Можно ли было
представить трансляцию концерта из колонного зала Дома союзов по
поводу, скажем, дня библиотекаря? И, наконец, разве не ощущается ныне
реставрация старого («профессионально-ориентированного»)
идеологического подхода в России и в Украине?
Здесь, на стыке «поощряемого на местах» и «дозволенного на ТВ»,
возникает главное отчуждение эпохи - отчуждение человека от человека.
Это и есть изнанка того канона, который демонстрируют нам медиа -
«первая скрипка», повторяю, в этом оркестре ханжества и безумия.
Инструмент, которому мы готовы подчиниться, как крысы подчиняются
флейте гаммельнского крысолова.
Впрочем, сказав «инструмент», я впадаю в тот же искус непонимания
сущности медиа, над которым иронизировал Маршалл Маклюэн, критикуя
установки и подходы генерала Давида Сарноффа. Принимая почетную степень
от Нотр-Дамского университета, генерал произнес такие слова: «Мы
слишком предрасположены делать технологические инструменты козлами
отпущения за грехи тех, кто ими орудует. Продукты современной науки
сами по себе ни хороши, ни плохи; их ценность определяется тем, как они
используются». Маклюэн возразил: «Это глас современного сомнамбулизма.
Представьте, что мы сказали бы: «Яблочный пирог сам по себе не хорош и
не плох; его ценность определяется тем, как его используют». Или:
«Вирус оспы сам по себе не хорош и не плох; его ценность определяется
тем, как его используют». Или, опять же: «Огнестрельное оружие само по
себе не хорошее и не плохое; его ценность определяется тем, какое ему
дают применение». Иначе говоря, если пули попадают в тех, в кого надо,
огнестрельное оружие становится хорошим. Если телевизионный экран
обстреливает нужными боеприпасами нужных людей, то он хорош. И тут я
нисколько не передергиваю. Просто в утверждении Сарноффа нет ничего,
что выдержало бы проверку, ибо оно игнорирует природу средств
коммуникации - каждого по отдельности и всех вместе взятых - поистине
на манер Нарцисса, зачарованного ампутацией и расширением собственного
существа в новую техническую форму».
Вы может оспаривать эти тирады, но я с ними согласен: опасности
медиа сопряжены с самой их сутью. Сегодня они, медиа, - главные
создатели мифов о нас самих. Они творят мир в жанре фэнтези, не более
походящий на реальный мир, чем скелет - на живого человека. И вовсе
неслучайно Маклюэн утверждает: «Форма общества всегда определялась
скорее природой средств человеческой коммуникации, нежели ее
содержанием». Как неслучаен и еще один его знаменитый тезис:
«Воспитывать - значит вырабатывать невосприимчивость к телевидению». (И
к Интернету - можно было бы, с учетом «модернизации», добавить.) Однако
выведение новой породы человека, с медиа-иммунитетом, не избавляет нас
от мучительного поиска ответа на вопрос: способны ли сегодня найтись те
гностики, которые смогут написать - или хотя бы начать писать -
апокрифы нынешнего мира? Иными словами - действительную, полную его
картину. И сможем ли мы, после всего, поверить этой картине? Сможем ли,
каждый, вернуться к себе? Как к Человеку, а не как к экранному
приложению…
Юрий БОЖИЧ
Украинский драматург Анна Машутина погибла в Домодедово
